УСПЕХИ КАВАЛЬКАНТИ СЫНА
Тем временем г-н Кавальканти-отец отбыл из Парижа, чтобы вернуться на свой пост, но не в войсках его величества императора австрийского, а у рулетки луккских минеральных вод; он был одним из её самых ревностных почитателей.
Само собой разумеется, что он с самой добросовестной точностью увёз с собой до последнего гроша всю сумму, назначенную ему в награду за его путешествие и за ту величавость и торжественность, с которыми он играл роль отца.
После его отъезда Андреа получил все документы, удостоверяющие, что он действительно имеет честь быть сыном маркиза Бартоломео и маркизы Оливы Корспнари.
Таким образом, он уже более или менее твёрдо стоял на якоре в парижском обществе, которое так легко принимает иностранцев и относится к ним не сообразно с тем, что они есть, а сообразно с тем, чем они желают быть.
Да и что требуется в Париже от молодого человека? Уметь кое-как говорить, прилично одеваться, смело играть и расплачиваться золотом.
Разумеется, к иностранцу предъявляют ещё меньше требований, чем к парижанину.
Итак, недели через две Андреа занимал уже недурное положение; его именовали графом, считали, что у него пятьдесят тысяч ливров годового дохода, и говорили о несметных богатствах его отца, зарытых будто бы в каменоломнях Саравеццы.
Некий учёный, при котором упомянули о последнем обстоятельстве как о непреложном факте, заявил, что видел названные каменоломни, и это придало огромный вес не вполне ещё обоснованным утверждениям; отныне они приобрели осязательную достоверность.
Так обстояли дела в том кругу парижского общества, куда мы ввели наших читателей, когда однажды вечером Монте-Кристо заехал с визитом к господину Данглару. Самого Данглара не было дома, но баронесса принимала, и графа спросили, доложить ли о нём; он изъявил согласие.
Со времени обеда в Отейло и последовавших за ним событий г-жа Данглар не могла без нервной дрожи слышать имя графа Монте-Кристо. Если вслед за звуком этого имени не появлялся сам граф, тягостное ощущение усиливалось; напротив, когда граф появлялся, его открытое лицо, его блестящие глаза, его изысканная любезность, даже галантность по отношению к г-же Данглар быстро рассеивали последнюю тень тревоги. Баронессе казалось невозможным, что человек, внешне столь очаровательный, мог питать относительно неё какие-либо дурные намерения; впрочем, даже самые испорченные души не допускают, что возможно зло, не обоснованное какой-нибудь выгодой; бесцельное и беспричинное зло претит, как уродство.
Монте-Кристо вошёл в тот будуар, куда мы уже однажды приводили наших читателей и где сейчас баронесса неспокойным взглядом скользила по рисункам, которые ей передала дочь, предварительно посмотрев их вместе с Кавальканти-сыном. Его появление произвело своё обычное действие, и, встревоженная сначала звуком его имени, баронесса встретила его улыбкой.
Он, со своей стороны, одним взглядом охватил всю эту сцену.
Рядом с баронессой, полулежавшей на козетке, сидела Эжени, а перед ней стоял Кавальканти.
Кавальканти, весь в чёрном, как гетевский герой, в лакированных башмаках и белых шёлковых носках со стрелкой, проводил довольно белой и выхоленной рукой по своим светлым волосам, сверкая бриллиантом, который, не устояв перед искушением и невзирая на советы Монте-Кристо, тщеславный молодой человек надел на мизинец.
Это движение сопровождалось убийственными взглядами в сторону мадемуазель Данглар и вздохами, летевшими по тому же адресу, что и взгляды.
Мадемуазель Данглар была верна себе — то есть прекрасна, холодна и насмешлива. Ни один из взглядов, ни один из вздохов Андреа не ускользал от неё; казалось, они ударялись о панцирь Миневры, панцирь, который, по утверждению некоторых философов, порою облекает грудь Сафо.
Эжени холодно поклонилась графу и воспользовалась завязавшимся разговором, чтобы удалиться в гостиную, предназначенную для её занятий; оттуда вскоре послышались два громких и весёлых голоса, вперемежку со звуками рояля, из чего Монте-Кристо мог заключить, что мадемуазель Данглар обществу его и г-на Кавальканти предпочла общество мадемуазель Луизы д'Армильи, своей учительницы пения.
Между тем граф, который разговаривал с г-жой Данглар и казался очарованным беседой с ней, сразу заметил озабоченность Андреа Кавальканти: тот время от времени подходил к двери послушать музыку и, не решаясь переступить порог, жестами выражал своё восхищение.
Вскоре вернулся домой банкир. Правда, его первый взгляд принадлежал Монте-Кристо, но второй он бросил на Андреа.
Что касается супруги, то он поздоровался с нею точно так, как иные мужья обычно здороваются со своими жёнами, о чём холостяки смогут составить себе представление лишь тогда, когда будет издано очень пространное описание брачных отношений.
— Разве наши барышни не пригласили вас заняться музыкой вместе с ними? — спросил Данглар Андреа.
— Увы, нет, сударь, — отвечал Андреа с ещё более проникновенным вздохом, чем прежние.
Данглар немедленно подошёл к двери и распахнул её.
Присутствующие увидели двух девушек, сидящих за роялем вдвоём на одной табуретке. Они аккомпанировали себе каждая одной рукой, — собственная их выдумка, в которой они достигли замечательного искусства.
Мадемуазель д'Армильи, представлявшая в эту минуту вместе с Эжени в рамке открытой двери одну из тех живых картин, которые так любят в Германии, была очень хороша собой, или, вернее, очаровательно мила. Она была маленькая, тоненькая и золотоволосая, как фея, с длинными локонами, падавшими ей на шею, немного слишком длинную, как у мадонн Перуджино, и с подёрнутыми дымкой усталости глазами. Говорили, что у неё слабые лёгкие и что, подобно Антонии из «Кремонской скрипки», она в один прекрасный день умрёт во время пения.
Монте-Кристо бросил быстрый любопытный взор в этот гинекей; он в первый раз видел мадемуазель д'Армильи, о которой он так часто слышал в этом доме.
— А что же мы? — спросил банкир свою дочь. — Нас отвергают?
Затем он провёл Андреа в гостиную и, случайно или с умыслом, притворил за ним дверь таким образом, что с того места, где сидели Монте-Кристо и баронесса, ничего не было видно; но так как барон прошёл туда следом за Андреа, то г-жа Данглар, по-видимому, не обратила на это обстоятельство никакого внимания.
Вскоре граф услышал голос Андреа, поющего под аккомпанемент рояля какую-то корсиканскую песню.
В то время как граф с улыбкой слушал эту песню, забывая Андреа и вспоминая Бенедетто, г-жа Данглар восхищённо рассказывала ему о самообладании её мужа, который в это утро потерял из-за банкротства какой-то миланской фирмы триста или четыреста тысяч франков.
И в самом деле, барон заслуживал восхищения; если бы граф не услышал этого от баронессы или но узнал одним из тех способов, которыми он узнавал всё, то по лицу барона он ни о чём бы не догадался.
«Вот как! — подумал Монте-Кристо. — Ему уже приходится скрывать свои потери; ещё месяц назад он ими хвастался».
Вслух он сказал:
— Но, сударыня, господин Данглар такой знаток биржи, он всегда сумеет возместить на ней всё, что потеряет в другом месте.
— Я вижу, вы разделяете всеобщее заблуждение, — сказала г-жа Данглар.
— Какое заблуждение? — спросил Монте-Кристо.
— Все думают, что господин Данглар играет на бирже, но это неправда.
— Ах, в самом деле, сударыня, я вспоминаю, что господин Дебрэ говорил мне… Кстати, куда это девался господин Дебрэ? Я его не видел уже дня три-четыре.
— Я тоже, — сказала г-жа Данглар с изумительным апломбом. — Но вы начали что-то говорить и не докончили.
— О чём же я говорил?
— Что Дебрэ сказал вам…
— Да, верно; Дебрэ сказал, что это вы поклоняетесь демону азарта.
— Да, признаюсь, одно время так и было, — сказала г-жа Данглар, — но теперь меня это больше не занимает.
— И напрасно, сударыня. Знаете, ведь судьба изменчива, а в спекуляциях всё зависит от удачи и неудачи. Будь я женщиной, да ещё женой банкира, как бы я ни верил в счастье своего мужа, я бы непременно составил себе независимое состояние, даже если бы мне для этого пришлось доверить свои интересы незнакомым ему рукам.
Госпожа Данглар невольно вспыхнула.
— Да вот, например, — сказал Монте-Кристо, делая вид, что ничего не заметил, — вы слышали об удачной комбинации, которую вчера проделали с неаполитанскими бонами?
— У меня их нет, — быстро ответила баронесса, — и даже никогда не было; но, право, мы уже достаточно поговорили о бирже, граф; словно мы с вами два маклера. Поговорим лучше об этих несчастных Вильфорах, которых так преследует судьба.
— А что с ними случилось? — спросил Монте-Кристо с полнейшей наивностью.
— Да вы же знаете, господин де Сен-Меран умер через три или четыре дня после своего отъезда, а теперь умерла маркиза, через три или четыре дня после своего приезда.
— Ах, да, я слышал об этом, — сказал Монте-Кристо. — Но, как говорит Клавдий Гамлету, это закон природы: отцы их умерли раньше их, и им пришлось их оплакивать; они умрут раньше своих сыновей, и их будут оплакивать их сыновья.
— Но это ещё не всё.
— Как, не всё?
— Нет. Вы знаете, они собирались выдать замуж свою дочь…
— Да, за господина Франца д'Эпине… Разве свадьба расстроилась?
— Говорят, вчера утром Франц вернул им слово.
— Да неужели?.. А какая причина разрыва?
— Неизвестно.
— Что вы говорите, боже милостивый! А как переносит все эти несчастья господин де Вильфор?
— По своему обыкновению — как философ.
В эту минуту возвратился Данглар.
— Что это, — сказала баронесса, — вы оставляете господина Кавальканти одного с вашей дочерью?
— А мадемуазель д'Армильи, — сказал барон, — за кого вы её считаете?
Затем он обернулся к Монте-Кристо:
— Милейший молодой человек этот князь Кавальканти, правда, граф?.. Только князь ли он?
— За это я не поручусь, — сказал Монте-Кристо. — Мне представили его отца как маркиза, так что он, по-видимому, граф; но мне кажется, он и сам не особенно претендует на княжеский титул.
— Почему же? — сказал банкир. — Если он князь, то ему нечего это скрывать. У каждого свои права. Не люблю, когда отрицают своё происхождение.
— Ну, вы известный демократ, — сказал с улыбкой Монте-Кристо.
— Но послушайте, — сказала баронесса, — в какое положение вы себя ставите, если бы вдруг приехал де Морсер, он застал бы господина Кавальканти в комнате, куда ему, жениху Эжени, никогда не разрешалось входить.
— Вы совершенно верно сказали «вдруг», — возразил банкир. — По совести говоря, мы его так редко видим, что он, можно сказать, действительно появляется у нас только вдруг.
— Словом, если бы он явился и увидел этого молодого человека подле вашей дочери, он мог бы остаться недоволен.
— Недоволен, он? Вы сильно ошибаетесь! Господин виконт не оказывает нам чести ревновать свою невесту, он её не так сильно любит. Да и что мне за дело, будет он недоволен или нет?
— Однако наши отношения…
— Ах, наши отношения; угодно вам знать, какие у нас с ним отношения?
На балу, который давала его мать, он только один раз танцевал с моей дочерью, а господин Кавальканти три раза танцевал с ней, и он этого даже не заметил.
— Господин виконт Альбер де Морсер! — доложил камердинер.
Баронесса поспешно встала. Она хотела пройти в маленькую гостиную, чтобы предупредить дочь, но Данглар удержал её за руку.
— Оставьте, — сказал он.
Она удивлённо взглянула на него.
Монте-Кристо сделал вид, что не заметил этой сцены.
Вошёл Альбер: он был очень красив и очень весел. Он непринуждённо поклонился баронессе, фамильярно Данглару и дружелюбно Монте-Кристо; потом обернулся к баронессе:
— Позвольте спросить вас, сударыня, — сказал он, — как себя чувствует мадемуазель Данглар?
— Отлично, сударь, — быстро ответил Данглар, — она сейчас занимается музыкой в своей маленькой гостиной вместе с господином Кавальканти.
Альбер остался спокойным и равнодушным; быть может, в нём и шевельнулось что-то вроде досады, но он чувствовал, что Монте-Кристо смотрит на него.
— У господина Кавальканти прекрасный тенор, а у мадемуазель Эжени великолепное сопрано, не говоря уже о том, что она играет на рояле, как Тальборг. Это, должно быть, очаровательный концерт.
— Во всяком случае они прекрасно спелись, — сказал Данглар.
Альбер, казалось, не заметил этой двусмысленности, настолько грубой, что г-жа Данглар покраснела.
— Я тоже музыкант, — продолжал он, — так по крайней мере утверждали мои учителя; но вот странно, я никогда не мог ни с кем спеться, с сопрано даже меньше, чем с какими-нибудь другими голосами.
Данглар кисло улыбнулся, как бы говоря: «Да рассердись же!»
— Так что вчера, — сказал он, видимо, всё-таки надеясь добиться своего, — князь и моя дочь вызвали общее восхищение. Разве вы вчера не были у нас, сударь?
— Какой князь? — спросил Альбер.
— Князь Кавальканти, — отвечал Данглар, упорно величавший Андреа этим титулом.
— Ах, простите, — сказал Альбер, — я не знал, что он князь. Так вчера князь Кавальканти пел вместе с мадемуазель Эжени? Поистине это должно было быть восхитительно, я страшно жалею, что не слышал их. Но я не мог воспользоваться вашим приглашением, мне пришлось сопровождать мою мать к старой баронессе Шато-Рено, где пели немцы.
Затем, после небольшого молчания, он спросил, как ни в чём не бывало:
— Могу ли я засвидетельствовать своё почтение мадемуазель Данглар?
— Нет, подождите, умоляю вас, — сказал банкир, останавливая его, послушайте, эта каватина прелестна — та, та, та, ти, та, ти, та, та; это восхитительно, сейчас конец… ещё секунда; прекрасно! Браво, браво, браво!
И банкир принялся неистово аплодировать.
— В самом деле, — сказал Альбер, — это превосходно, нельзя лучше понимать музыку своей родной страны, чем понимает князь Кавальканти. Ведь вы сказали «князь», если не ошибаюсь? Впрочем, если он и не князь, его сделают князем, в Италии это не трудно. Но вернёмся к нашим восхитительным певцам. Вам следовало бы доставить нам всем удовольствие, господин Данглар: не предупреждая о том, что здесь есть посторонний, попросите мадемуазель Данглар и господина Кавальканти спеть что-нибудь ещё. Так приятно наслаждаться музыкой немного издали, в тени, когда тебя никто не видит и ты сам ничего не видишь, не стесняешь исполнителя; тогда он может свободно отдаться влечению своего таланта и порывам своего сердца.
На этот раз Данглар был сбит с толку хладнокровием Альбера.
Он отвёл Монте-Кристо в сторону.
— Ну, что вы скажете о нашем влюблённом? — спросил он.
— По-моему, он довольно холоден, это бесспорно. Но что поделаешь? Вы дали слово!
— Да, конечно, я дал слово; но в чём? Отдать свою дочь человеку, который её любит, а не человеку, который её не любит. Посмотрите на него: холоден, как мрамор, надменен, как его отец; будь он хоть богат, будь у него состояние Кавальканти, можно было бы не обращать на это внимания. Говоря откровенно, я ещё не спросил мнения дочери; но если бы у неё был хороший вкус…
— Не знаю, — сказал Монте-Кристо, — быть может, симпатия к нему ослепляет меня, но уверяю вас, что виконт до Морсер очень милый молодой человек, который сделает вашу дочь счастливой и который рано или поздно чего-нибудь достигнет; ведь отец его занимает прекрасное положение.
— Гм! — промычал Данглар.
— Вы сомневаетесь?
— Да вот, прошлое… тёмное прошлое.
— Но прошлое отца не касается сына.
— Совсем напротив!
— Послушайте, не убеждайте себя в этом. Ещё месяц назад вы считали Морсера превосходной партией. Поймите, я в отчаянии: ведь это у меня вы познакомились с этим молодым Кавальканти, я его совершенно не знаю, повторяю вам.
— Но я его знаю, — сказал Данглар, — этого вполне достаточно.
— Вы его знаете? Разве вы наводили о нём справки? — спросил Монте-Кристо.
— А разве это так необходимо? Разве с первого взгляда не видно, с кем имеешь дело? Прежде всего он богат.
— Я в этом не уверен.
— Но ведь вы отвечаете за него?
— Это пустяки, пятьдесят тысяч франков.
— Он прекрасно образован.
— Гм! — в свою очередь промычал Монте-Кристо.
— Он музыкант.
— Все итальянцы музыканты.
— Знаете, граф, вы несправедливы к нему.
— Да, признаюсь, меня огорчает, что, зная ваши обязательства по отношению к Морсерам, он становится поперёк дороги, пользуясь тем, что богат.
Данглар засмеялся.
— Вы слишком строги, — сказал он. — На свете всегда так бывает.
— Однако ведь вы не можете идти на такой разрыв, дорогой господин Данглар; Морсеры рассчитывают на этот брак.
— Разве?
— Безусловно.
— Тогда пусть они объяснятся. Вам бы следовало намекнуть об этом отцу, дорогой граф, ведь вы у них так хорошо приняты.
— Я? Где вы это видели?
— Да хотя бы у них на балу. Помилуйте, графиня, гордая Мерседес, надменная испанка, которая едва удостаивает разговором самых старых знакомых, берёт вас под руку, выходит с вами в сад, выбирает самые тёмные закоулки и возвращается только через полчаса.
— Ах, барон, барон, — сказал Альбер, — вы мешаете нам слушать; со стороны такого меломана это просто варварство!
— Ничего, ничего, господин насмешник, — сказал Данглар.
Потом он снова обернулся к Монте-Кристо.
— Вы берётесь сказать это отцу?
— Извольте, если вам так хочется.
— Но на этот раз всё должно быть ясно и определённо. Прежде всего он должен у меня просить руки моей дочери, назначить срок, объявить свои денежные условия; словом, либо мы окончательно сговоримся, либо разойдёмся совсем; но, понимаете, никаких отсрочек!
— Ну что ж! Он вступит в переговоры.
— Я бы не сказал, что жду этого с особым удовольствием, но всё-таки жду; банкир, знаете, должен быть рабом своего слова.
И Данглар вздохнул так же тяжко, как за полчаса перед тем вздыхал Кавальканти-сын.
— Браво, браво, браво! — крикнул Альбер, подражая банкиру и аплодируя только что кончившемуся романсу.
Данглар начал косо посматривать на Альбера, когда ему что-то тихо доложили.
— Я сейчас вернусь, — сказал банкир, обращаясь к Монте-Кристо, — подождите меня; быть может, мне ещё придётся вам кое-что сообщить.
И он вышел.
Баронесса воспользовалась отсутствием мужа, чтобы открыть дверь в гостиную дочери, и Андреа, сидевший у рояля вместе с мадемуазель Эжени, вскочил, как на пружинах.
Альбер с улыбкой поклонился мадемуазель Данглар, которая, ничуть, видимо, не смутившись, ответила ему обычным холодным поклоном.
Кавальканти явно чувствовал себя неловко; он поклонился Морсеру, и тот ответил на его поклон с самым дерзким видом.
Затем Альбер рассыпался в похвалах голосу мадемуазель Данглар и выразил сожаление, что ему не удалось присутствовать на вчерашнем вечере, по всеобщему мнению столь удачном…
Кавальканти, предоставленный самому себе, отвёл в сторону Монте-Кристо.
— Вот что, — сказала г-жа Данглар, — хватит с нас музыки и комплиментов, пойдёмте пить чай.
— Идём, Луиза, — сказала мадемуазель Данглар своей подруге.
Все перешли в соседнюю гостиную, где был приготовлен чай.
В ту минуту, когда, следуя английской моде, гости уже оставляли ложки в своих чашках, дверь снова отворилась, и вошёл Данглар, видимо очень взволнованный. Монте-Кристо прежде всех заметил это волнение и вопросительно посмотрел на банкира.
— Я сейчас получил письмо из Греции, — сказал Данглар.
— Поэтому вас и вызывали? — спросил граф.
— Да.
— Как поживает король Оттон? — спросил самым весёлым тоном Альбер.
Данглар косо взглянул на него и ничего не ответил, а Монте-Кристо отвернулся, чтобы скрыть мелькнувшее на его лице и тотчас же исчезнувшее выражение жалости.
— Мы выйдем вместе, хорошо? — сказал Альбер графу.
— Да, если хотите, — ответил тот.
Альбер не мог понять, чем был вызван взгляд банкира, поэтому он спросил Монте-Кристо, который это отлично понял:
— Вы заметили, как он на меня посмотрел?
— Да, — отвечал граф, — но разве в его взгляде было что-нибудь необычное?
— Ещё бы, но что он хотел сказать, упомянув это письмо из Греции?
— Откуда же я могу знать?
— Да мне казалось, что вы имеете некоторое отношение к этой стране.
Монте-Кристо улыбнулся, как улыбаются, когда хотят уклониться от ответа.
— Смотрите, — сказал Альбер, — он направляется к вам; я пойду к мадемуазель Данглар, похвалю её камею; за это время папаша успеет поговорить с вами.
— Уж если вы хотите хвалить, так по крайней мере похвалите её голос, — сказал Монте-Кристо.
— Ну нет, это бы всякий сделал.
— Дорогой виконт, — сказал Монте-Кристо, — вы щеголяете своей дерзостью.
Альбер с улыбкой на устах направился к Эжени.
Тем временем Данглар наклонился к уху графа.
— Вы дали мне превосходный совет, — сказал он, — в этих двух словах: «Фернан» и «Янина» заключена ужасная история.
— Да что вы! — сказал Монте-Кристо.
— Да, я вам всё расскажу. Но уведите отсюда этого юношу; его общество очень стеснительно для меня сейчас.
— Я так и собирался сделать, мы выйдем вместе; вы по-прежнему хотите, чтобы я направил к вам его отца?
— Более, чем когда-либо.
— Хорошо.
Граф кивнул Альберу.
Они оба откланялись дамам и вышли: Альбер с видом полнейшего равнодушия к высокомерию мадемуазель Данглар, а Монте-Кристо повторив г-же Данглар свой совет, что жене банкира следует быть предусмотрительной и обеспечить своё будущее.
Поле битвы осталось за господином Кавальканти. |
(0 users) 
SEND
PRINT
BOOKMARK